Кухни у меня нет, но есть плитка и небольшой холодильник в ванной. Я сделал себе тосты и кофе, и достал банку меда. Не очень подходящая еда для человека, начинающего полнеть, но мне чужда современная лихорадочная погоня за стройностью. Еда помогает мне думать.

Речь Брауна была изложена в газете не целиком, но довольно полно. Мне приходилось встречать Мюррея Брауна, когда я работал приходским священником, до того, как занялся научной работой. Он был озлобленным человеком и дал выход этой злобе, отправившись в крестовый поход во благо бедняков. Думая об обидах, нанесенных малоимущим, Браун мог всласть предаваться гневу, как угодно выходить из себя, приписывать низкие мотивы любому, кто с ним не соглашался, и сбрасывать со счетов, как несущественное, все, чего не понимал. Консерваторы его ненавидели, а либералы стыдились, так как он обладал чрезвычайно узким кругозором и не имел определенных целей; но он находил достаточно единомышленников, чтобы снова и снова избираться в парламент провинции Онтарио. Он вечно с чем-нибудь яростно боролся, бичевал те или иные прегрешения, а теперь вот обратил свое внимание на университет. В своем примитивном стиле он был довольно ловким полемистом. Неужели мы тратим такие огромные деньги для того, чтобы профессора возились в дерьме, а девицы несли похабную чушь в аудиториях? Конечно, нам нужны врачи, медсестры, инженеры; может быть, даже юристы. Нужны экономисты, в разумном количестве, и учителя. Но нужны ли нам всякие излишества? Слушатели соглашались, что нет.

Интересно, счел бы Мюррей излишеством меня? Несомненно. По его мнению, я дезертир. Мюррей считал, что задача священников – работать с бедняками: пусть не так эффективно, как специально обученные социальные работники, но уж как могут, и незадорого. Я полагаю, что представление о религии как образе мышления и чувства, который может забирать все интеллектуальные силы здорового человека, Мюррею и в голову не приходило. Но я отработал свое на посту священника в Мюрреевском смысле и обратился к преподаванию в университете, потому что убедился, если воспользоваться любимой формулировкой Эйнштейна, что серьезные ученые-исследователи – единственные по-настоящему верующие люди в наш глубоко материалистический век. Узнав, как трудно спасать чужие души (да и спас ли я на деле хоть одну душу за девять лет приходской работы среди бедных и не столь бедных?), я хотел обратить все время, какое у меня было, на спасение собственной души, заняв должность, которая оставляла бы мне время для главной работы. Мюррей назвал бы меня эгоистом. Но так ли это? Я изо всех сил тружусь над великой задачей по отношению к человеку, наиболее близкому ко мне и наиболее податливому к моим усилиям, и, быть может, своим примером мне удастся убедить еще горстку людей сделать то же самое.

Робертсон Дэвис

Мятежные ангелы

Корнишская трилогия, книга 1

Новый рай I

- Парлабейн вернулся.

- Что?

- Вы не слыхали? Парлабейн вернулся.

- О Боже!

Я спешила по длинному коридору сквозь болтовню студентов и сплетни преподавателей, и вновь услышала то же в разговоре двух сотрудников колледжа.

- Вы, наверно, не знаете про Парлабейна?

- Нет. Что я должен знать?

- Он вернулся.

- Сюда?

- Ну да. В колледж.

- Не насовсем, я надеюсь?

- Кто знает? С Парлабейном никогда не скажешь.

То, что нужно. Мне будет что сказать Холлиеру, когда мы встретимся после почти четырехмесячной разлуки. В нашу последнюю встречу он стал моим любовником – во всяком случае, мне лестно было так думать. Несомненно, он стал предметом моей мучительной любви. Все летние каникулы я не находила себе места, маялась и надеялась на открытку из Европы, из неведомых краев, где скитался Холлиер. Но он не из тех, кто посылает открытки. И не из тех, кто много говорит про свои чувства. Но и у него бывают приливы чувств; и он порой им поддается. В тот день, в начале мая, когда он рассказал мне о своем последнем открытии, а я – охваченная жаждой служить ему, завоевать его благодарность, и, может быть даже любовь – совершила непростительное и выдала ему тайну бомари, он, кажется, взмыл на крыльях чувства, и именно тогда заключил меня в объятия, уложил на этот ужасный диван у себя в кабинете и взял меня в неразберихе одежды, скрипе пружин и страхе, что нас кто-нибудь застанет.