Sunday, July 23rd, 2017 08:09 pm


О том вечере, за три недели до Рождества 1950 года, Дора Джадд никому не рассказывала - самое большее, говорила, что выиграла картину в лотерею.
Она запомнила, как стояла в садике позади дома, в свете прожекторов автомобильного завода Каули под темнеющим небом, докуривала последнюю сигарету и думала: ведь должно же быть в жизни что-то еще?
Она вернулась в дом, и муж сказал: «Шевелись, корова», а она ответила: «Хватит, Лен» и еще на лестнице в спальню начала расстегивать пуговицы домашнего платья. В спальне она стала боком к зеркалу и посмотрела на себя, ощупывая растущий живот, новую жизнь, про которую точно знала, что это сын.
Она присела у туалетного столика и оперлась подбородком на руки. Ей показалось, что у нее очень сухая кожа на лице, а глаза усталые. Она накрасила губы яркой помадой, и этот цвет сразу оживил ее лицо. Настроение, впрочем, не улучшилось.
Переступив порог общинного центра, она уже поняла, что пришла сюда зря. В зале было накурено, и желающие отметить праздник толкались у бара. Она пробиралась через толпу вслед за мужем, и на нее накатывали волны запахов - то духов, то бриолина, то потных тел и пива.
Ей давно уже расхотелось бывать на людях с мужем - очень уж мерзко он вел себя в обществе дружков, подчеркнуто пялясь на каждую симпатичную девушку, причем обязательно так, чтобы жена видела. Она отошла в сторонку со стаканом тепловатого апельсинового сока, от которого ее уже начинало тошнить. Слава Богу, на нее спикировала миссис Поуис с пачкой лотерейных билетов.
– Главный приз, конечно, это бутылка виски, - сказала миссис Поуис, подводя Дору к столу с разложенными призами. - Есть еще радиоприемник, купон на стрижку и укладку в Салоне Одри, коробка конфет «Куолити стрит», оловянная плоская фляжка для спиртного, и наконец, - она придвинулась, будто сообщая секрет, - картина маслом, среднего размера, не имеющая никакой ценности. Впрочем, неплохая копия известной работы европейского художника, - она подмигнула.
Дора видела оригинал в Пимлико, в филиале Национальной Галереи, еще школьницей, когда их класс возили на экскурсию в Лондон. Ей было пятнадцать лет, и ее раздирали противоречия, как свойственно этому возрасту. Но как только она вошла в зал галереи, ставни, закрывающие сердце, распахнулись, и она в единый миг поняла, что это и есть столь чаемая ею жизнь. Свобода. Открытые пути. Прекрасное.
Она запомнила и другие картины из того же зала: стул ван Гога и «Купание в Аньере» Сёра – но именно эта словно околдовала ее. И то, что приковало ее тогда, навеки втянув внутрь картины, взывало к ней и сейчас.
- Миссис Джадд? – окликнула ее миссис Поуис. - Миссис Джадд? Так что, уговорила я вас купить билетик?
- Что? Лотерейный? Ах да. Конечно.

Свет в зале моргнул и снова загорелся, и какой-то мужчина постучал ложкой по стакану. Воцарилась тишина, и миссис Поуис картинным жестом запустила руку в картонную коробку и вытащила первый выигрышный билет. «Номер семнадцать!» - провозгласила она.
Но Дора не слышала, борясь с подступившей тошнотой, и лишь когда стоящая рядом женщина подтолкнула ее локтем и сказала: «Это вы!», Дора поняла, что выиграла. Она подняла свой билет и крикнула: «Семнадцатый у меня!»
- Миссис Джадд! – объявила миссис Поуис. – Наша первая победительница – миссис Джадд!
Она подвела Дору к столу, выбрать приз.
Леонард крикнул жене, чтобы взяла виски.
- Миссис Джадд? – тихо окликнула ее миссис Поуис.
- Виски бери! – снова заорал Леонард. – Бери виски!
И мужские голоса начали скандировать в унисон:
- Ви-ски! Ви-ски! Ви-ски!
- Миссис Джадд? Ну что, берете виски? – спросила миссис Поуис.
Дора повернулась, взглянула прямо в лицо мужу и сказала:
- Нет, я не люблю виски. Я возьму картину.
Это был ее первый акт неповиновения. Все равно что ухо отрезать. Да еще на людях.
Они с Леном ушли почти сразу. В автобусе они сели порознь - она на втором этаже, он на первом. Они сошли на своей остановке, и муж в гневе зашагал вперед, а Дора снова впустила в себя тишину этой ночи, в которой звезды выстроились по-особенному.
Когда она дошла до дома, передняя дверь была открыта, внутри темно и со второго этажа не доносилось ни звука. Она тихо прошла в заднюю комнату и включила свет. Комната была унылая, обставленная на одну зарплату (его). У камина стояли два кресла; большой обеденный стол, за которым почти в полном безмолвии проходили семейные трапезы, перекрывал вход на кухню. На бурых стенах не было ничего, кроме зеркала. Дора знала, что картину по-хорошему надо повесить в углу за шкафом, чтобы не попадалась мужу на глаза, но ничего не могла с собой поделать в эту ночь. И еще она знала, что если сейчас не решится, то не решится уже никогда. Она пошла на кухню и открыла мужнин ящик с инструментами. Взяла молоток и гвоздь и вернулась в комнату. Несколько легких ударов, и гвоздь плавно вошел на место.
Она отступила от стены. Картина бросалась в глаза, словно только что пробитое в стене окно, окно в иную жизнь, полную цвета и фантазии, далекую от серых заводских рассветов, предельно непохожую на бурые занавески и бурый ковер (то и другое выбрано мужем за немаркость).
Словно само солнце будет вставать каждый день на этой стене, обдавая их молчаливые трапезы переливчатой радостью света.
Дверь будто взорвалась, чуть не слетев с петель. Леонард Джадд ринулся к картине, и Дора Джадд невиданным стремительным броском закрыла картину собой, подняла молоток и сказала:
- Только посмей, и я тебя убью. Если не сейчас, то когда ты заснешь. Эта картина - я. Ты ее не тронешь. Ты будешь ее уважать. Сегодня я лягу в свободной спальне. А ты завтра купишь себе другой молоток.
И все это – из-за картины с подсолнухами.

* * *

Назавтра будильник зазвенел, как всегда, в пять часов. Эллис рывком сел на кровати. Горло сжалось, сердце колотилось. Вся уверенность в себе, какая у него была, испарилась за ночь. Эллис знал, что у него бывает и такое состояние - самое противное, поскольку непредсказуемое. Он поскорей скатился с кровати, пока не обездвижел совсем. Выключил будильник – это, считай, первая победа за день. Следующей будет - почистить зубы. В комнате было холодно. Он подошел к окну. Фонари и мрак. Зазвонил телефон, и Эллис не подошел.
Первый порыв снега налетел, когда Эллис уже колесил по Дивинити-роуд. Тело налилось весом – он однажды попытался описать это врачу, но так и не нашел слов. Это было всего лишь чувство, всеобъемлющее ощущение, которое начиналось в груди и тянуло вниз веки. Тело словно отключалось, захлопывалось, руки слабели и было трудно дышать. Оказавшись внутри заводских ворот, он не смог вспомнить, как доехал.
Со стороны казалось, что он ушел с головой в работу и неразговорчив. Те, кто знал его историю, предупреждали других – подмигивали, указывали на него кивком, словно говоря: "Держитесь подальше, ребята". Даже Билли к нему не приставал. В перерыве он сел у своего шкафчика, вытащил табак и начал сворачивать самокрутку. Билли его остановил: «Элл, ты что делаешь?» Эллис уставился на него. Билли опустил руку ему на плечо: «Гудок был. Обед. Пойдем подзаправимся».
Сидя в столовой, Эллис чувствовал, как у него дергается нога. Во рту пересохло, кругом было слишком шумно, шум окружал его со всех сторон, проникал под кожу, сердце колотилось. Кухонный чад пронизывал все, а перед Эллисом стояла тарелка, полная еды, потому что все уже знали, и Дженис пожалела его и положила ему с верхом, так что рабочие, стоявшие рядом в очереди, начали возмущаться, но она заткнула им рот одним взглядом, она умела так смотреть. А теперь Билли и Глинн зудели не переставая. «Ты читал “Жеребца”?» «Кто его не читал? Его надо бы в школьную программу включить". "А ты когда-нибудь делал это на качелях, а, Глинн?" "Ну вообще-то да, болван ты необразованный". "Да неужели? И где, на детской площадке?"
Шум, проклятый шум, он вскочил из-за стола. Он пришел в себя на улице, падал снег, было слышно, как падает. Смотри в небо, смотри в небо, он посмотрел. Он открыл рот, и снежинки стали падать ему на язык. И он успокоился – на улице, один, наедине со снегом. Шум улегся, только далекий уличный гул улетал в небо.
Вышел Билли и увидел, как он смотрит в небо – слезы застыли на лице, не успев упасть. Он хотел сказать Билли: «Я просто пытаюсь удержаться и не развалиться на куски, понимаешь?».
Он хотел это сказать, потому что никогда не мог этого выговорить, ни одному человеку, а Билли как раз был подходящим собеседником. Но не смог. Так что прошел мимо, не глядя, прошел, сделав вид, что его нет – точно так, как поступил бы отец.
Он не вернулся к конвейеру. Сел на велосипед и поехал. Заднее колесо иногда скользило, но главные дороги посыпали песком, и скоро он уже несся прочь, не думая - тело напрягалось, пытаясь убежать от чего-то никак не выразимого словами. Доехав до Каули-роуд, он увидел, что из витрины прежней лавки Мэйбл падает свет, отвлекся и заметил ту машину слишком поздно. Она вылетела с Саутфилдс, и все случилось очень быстро, ужас невесомости, он вытянул руку, чтобы смягчить падение, тротуар рванулся навстречу, в запястье что-то треснуло, и из тела вышибло дух тяжелым ударом. Он видел удаляющиеся огни машины, слышал ритмичный шорох вертящихся колес велосипеда. Он опустил голову щекой на холодный тротуар и почувствовал, как спадает тяжелый груз. Снова можно дышать.
Из темноты выбежал человек и сказал:
- Я вызвал скорую.
Он присел на корточки рядом с Эллисом:
- Как ты?
- Замечательно, - ответил Эллис.
- Не садись, лежи, - предупредил мужчина.
Но Эллис все равно сел и оглядел заснеженную улицу.
- Как тебя зовут? Где ты живешь?
Вдалеке послышалась сирена. Звук приближался. Эллис подумал: «Столько шума из-за ерунды. У меня голова ясная как никогда".


В детстве Эллис любил смотреть, как отец бреется. Он садился на унитаз, болтая ногами, и смотрел на отца - снизу вверх, потому что отец был очень большой. Воздух в ванной комнате был полон пара, с зеркала капал конденсат, и ни отец, ни Эллис не произносили ни слова. Отец был в майке - солнечные лучи из окна падали ему на плечи и грудь, и кожу пестрили французские королевские лилии, рельеф на стекле. Все вместе выглядело так, словно отца вырезали из лучшего мрамора.
Эллис помнил, как наблюдал за отцом – тот натягивал кожу на лице так и этак, сбривая щетину в намыленных складках. Звук выходил как от наждачной бумаги. Иногда отец насвистывал очередной модный шлягер. Тап-тап-тап, пена падала в исходящую паром горячую воду, черные точки прибивались к белому фаянсу раковины и оставались там, как приливной след, когда вода уходила. Эллис помнит, как думал тогда, что отец всемогущ и ничего не боится. Эти большие руки, любящие спарринг, умели двигаться красиво – например, когда отец плескал на щеки и шею сладкий мускусный запах, довершавший его образ.
Однажды, купаясь в этой сладкой завершенности, Эллис потянулся к отцу и обнял его. Он успел ощутить, что отец – его, прежде чем тот словно тисками зажал руки сына, содрал с себя и хлопнул дверью. "Тап-тап-тап" - звуки, что для Эллиса означали любовь - замолкли. Эллису запомнилось, что за миг до этого он был готов отдать все, лишь бы быть похожим на отца - абсолютно все. Как раз перед тем, как боль запечатлелась в памяти, навеки запретив ему тянуться к отцу.
Эллис не знал, почему вспомнил об этом – сейчас, в кровати, с рукой, загипсованной от локтя до запястья. Разве потому, что в больнице медсестра спросила, не известить ли кого-нибудь из его родных.
«Нет, - ответил он. – Мой отец уехал отдыхать в Борнмут со своей женщиной, с Кэрол. У нее очень резкие духи. Поэтому я всегда знаю, когда она побывала в доме. Они думают, я не знаю, а я знаю. Из-за духов, понимаете?"
Он болтал чепуху после наркоза.
А теперь он лежал в кровати у себя дома, глядя в потолок, и думал обо всем, что мог бы сделать раньше – но не сделал - чтобы сейчас ему было удобнее. Он решил, что первым пунктом в списке идет автоматическая чаеварка. Совершенно безобразное приспособление. Но полезное. Ему очень хотелось выпить чаю. Или кофе. Чего-нибудь горячего, сладкого, но возможно, что это просто последствия шока. Он ужасно замерз и натянул футболку, которая лежала у него под подушкой. Он подумал, что комната очень убого выглядит. Все эти дела по благоустройству, которые он начал, но не закончил. Все те, которые он и не начал. Гараж набит дубовыми половыми досками - они там уже пять лет лежат.
В комнату просачивалась музыка от соседей. Марвин Гэй, старомодный соблазнитель. За стенкой жили студенты. Эллис ничего не имел против – своего рода компания. Он сел и потянулся за стаканом воды. Раньше он дружил с соседями, но теперь разучился. Когда-то он постоянно заходил к ним в гости, но то было раньше. Теперь у него в соседях были студенты, а на следующий год их сменят другие студенты, с которыми он опять не познакомится. Он посмотрел на часы. Потянулся к прикроватной тумбочке, вытащил вольтарол и ко-кодамол и принял с остатком воды. Попытался размять пальцы, но они распухли и не гнулись. Рядом с кроватью стояла бутылка виски, но он не помнил, как она сюда попала. Видно, опять домовые шалят.
Звуки музыки за стеной сменились звуками секса. Эллис удивился – ему казалось, что на долю соседей-студентов секс выпадает нечасто. Они изучали статистику, так что, говоря статистически, у них не было шансов по сравнению с теми, кто изучает философию, политику и экономику. Или даже по сравнению с будущими литературоведами и искусствоведами. Во всяком случае, Эллис так думал. Так уж устроена жизнь, некоторые отрасли знания сексуальней других. Кровать соседей колотилась о стену - они наяривали вовсю. Эллис опять лег и начал уплывать в сон под вопли кончающей за стеной девушки.
Когда он снова проснулся, на часах было семь. Возможно, утра, хотя скорее всего - вечера. В мире царила тишина. За Эллисом никто не присматривал. Он скатился с кровати и нетвердо встал на ноги. Избитое тело болело - по бедру расползалась лиловая тень синяка. Он поплелся в ванную.
Вернувшись, он налил себе чуточку виски в стакан из-под воды. Подошел к окну и раздвинул занавески. Южный парк был припорошен белым, улицы пусты. Он пил виски, прислонясь к книжному шкафу. На глаза попалась фотография их троих - Майкла, его и Энни. Энни обожала книги. На шестую годовщину свадьбы он сделал ей сюрприз. Завязал ей глаза и повел с работы, она работала в библиотеке, в ее новую собственную книжную лавку в Сент-Клементс. Там снял с нее повязку и вручил ей два медных ключа. В лавке, конечно, уже ждал Майкл с шампанским. «Как мне назвать магазин?» - спросила она, когда пробка вылетела и поскакала по полу. "Энни и Компания", - предложили они, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало чересчур отрепетированно.
Эллис отодвинул засовы и широко распахнул окно. Вздрогнул, не готовый к наступившему холоду. Он встал на колени и выставил руку наружу. Сжал пальцы в кулак, разжал. Сжал, разжал. Прилежно выполнил все, что велела медсестра. Потом вдруг почувствовал усталость, но кровать была очень далеко. Он дотянулся до стеганого одеяла, подтащил его к себе, завернулся и отключился прямо на полу.
Проснулся он оттого, что в комнате было жарко. Он провертелся всю ночь, обуреваемый дурными мыслями, и в конце концов забылся сном, прижавшись к батарее. Он понятия не имел, какой сегодня день, но вдруг вспомнил телефонный разговор с Кэрол и обещание сегодня же проверить трубы в их доме. Он сел и понюхал подмышки. Футболка пахла неприятно, и он встал, дошел до ванны и пустил воду. Боль в руке пульсировала уже не так сильно. Повинуясь указаниям медсестры, он замотал гипс полиэтиленовым пакетом.


Он вышел в сад и вдохнул приятный, хрусткий морозный воздух. Синева неба вытеснила вчерашнюю серость, и слабые лучи зимнего солнца на миг поманили обещанием новой весны, уже начиная превращать снег в подтаявшую кашу. Эллис прислонился спиной к стене кухни и подставил лицо лучам.
- Эллис, ты живой?
Эллис открыл глаза. Странно, что юноша, стоящий по ту сторону забора, знает его имя.
- Да вроде.
- Что случилось?
- Упал с велосипеда, - улыбнулся Эллис.
- Черт, - сказал студент. – Погоди.
Он скрылся в доме и вышел с исходящей паром кружкой в руке.
- Вот, держи, - сказал он. – Кофе.
И протянул кружку через забор.
Эллис не знал, что сказать. В голове слегка мутилось из-за таблеток и сна, но дело было не в том – его сбил с толку сам поступок, доброта, от которой у него слова застряли в горле. В конце концов он выдавил:
- Спасибо. Я забыл, как тебя…
- Джейми.
- Да, точно. Джейми. Конечно. Извини.
- В общем, пей на здоровье. Я пошел в дом. Если тебе что-нибудь нужно будет, скажи нам.
И он исчез. Эллис сел на скамейку. Кофе был хороший, не растворимый. Настоящий, крепкий, от него даже голод прошел. Надо бы сходить в магазин. Эллис не помнил, когда в последний раз ел что-нибудь посолидней тоста. Он пил кофе и оглядывал сад. Когда-то здесь был настоящий рай. Энни все продумала до мелочей и превратила сад в палитру ярких красок, сменяющихся круглый год. Она приносила домой книги по садоводству и сидела над ними заполночь. Она рисовала эскизы. Она располовинила газон и посадила такие цветы и кусты, что Эллис даже названий не мог выговорить. Высокие травы струились на ветру, как вода, а вокруг скамьи каждое лето плескалась радость настурций. Настурции - неубиваемые цветы, сказала она, но Эллису и их удалось убить. Все хрупкие, блестящие идеи засохли и рассыпались пылью в тени его пренебрежения. Лишь самые упорные остались цвести среди перепутанных колючих плетей. Жимолость, камелии, все они где-то там - из зарослей виднелись алые купы цветов, как фонари. Сорняки обступили Эллиса, выстроились на бордюрах вдоль дорожки, у задней двери и стены кухни. Он наклонился и дернул - корни вышли из почвы удивительно легко.
Из носа потекло теплое - уж не простуда ли у него начинается? Он поискал в карманах платок, но пришлось обойтись подолом рубашки. Поглядев на пятно, он увидел, что оно красное. Он подставил ладонь ковшиком под подбородок, кое-как ловя текущую кровь. Вернулся на кухню, оторвал бумажных полотенец и крепко прижал комок к носу. Сел на холодные плитки пола и прислонился спиной к холодильнику. Потянувшись за следующей порцией полотенец, он представил себе, что эта рука не его, а жены. Он закрыл глаза. Ощутил ее руку в своей, мягкость ее губ, за которыми тянется по его коже мерцающий след.
«Ты как-то отдалился в последнее время».
- Я идиот.
«Это точно, - она засмеялась. – Какая тебя муха укусила?»
- Я застрял.
«До сих пор? Ты столько всего собирался сделать».
- Я тоскую по тебе.
«Да ладно. Это не мешает тебе заняться своими планами. Дело не во мне. Ты же это знаешь, правда, Эллис? Элл? Куда ты делся?»
- Я здесь, - сказал он.
«Ты все время куда-то пропадаешь. С тобой стало тяжело общаться в последнее время».
- Извини.
«Я сказала, что дело не во мне».
- Я знаю.
«Так иди и найди его».
- Энни?
Она исчезла, и он еще долго не открывал глаза. Он ощущал холод вокруг, холодные плиты пола. Он слышал пение дроздов и упорное жужжание холодильника. Открыл глаза и отнял от носа компресс. Кровь уже перестала течь. Он встал, шатаясь, и ощутил вокруг себя такое огромное пространство, что чуть не задохнулся.


* * *

Он остановился у стены напротив двери. Здесь когда-то висели «Подсолнухи», картина его матери.
Бывало, она вдруг останавливалась у картины, внезапно прерывая речь или жест в присутствии этого желтого цвета. Картина была ее утешением. Источником вдохновения. Исповедальней.
Однажды, вскоре после того, как Майкл переехал в Оксфорд, Эллис привел его домой - то была первая встреча Майкла и Доры, матери Эллиса. Он помнил, как заворожены они были друг другом, как почти сразу погрузились в разговор, как ловко Майкл вдвинул ее на пустующее место своей собственной матери.
Он помнил, как Майкл остановился перед "Подсолнухами", разинув рот, и спросил:
- Миссис Джадд, это оригинал?
- Нет, - воскликнула мать. - Боже милостивый, конечно, нет. И очень жаль! Нет. Я выиграла эту картину в лотерею.
- Я просто хотел сказать, что будь это оригинал, он, возможно, стоил бы значительную сумму.
Мать уставилась на Майкла:
- Какой ты смешной.
Она принесла сэндвичи из кухни, поставила блюдо перед ними и спросила:
- А ты знаешь, кто нарисовал эту картину?
- Ван Гог, - ответил Майкл.
Дора посмотрела на сына и засмеялась:
- Это ты ему сказал.
- Я не говорил! – запротестовал он.
- Он не говорил, - подтвердил Майкл. – Я много знаю.
- Ешьте, - сказала она, и мальчики потянулись к сэндвичам.
- Он отрезал себе ухо, - сказал Майкл.
- Верно, - подтвердила Дора.
- Бритвой, - сказал Майкл.
- Зачем он это сделал? – спросил Эллис.
- Кто знает, - ответила его мать.
- Сумасшедший был, - сказал Майкл.
- Не может быть! – отозвался Эллис.
- Я бы себе отрезал что-нибудь такое, что не на виду, - сказал Майкл. - Палец на ноге, например.
- Ладно, ладно, - вмешалась Дора. – Хватит уже. Майкл, а ты знаешь, где жил ван Гог?
- Да, в Голландии. Как Вермеер.
- Видишь, он и правда много знает, - сказал Эллис.
- Правильно. В Голландии. И цвета, которые он там видел – земляные, темные, ну знаешь, серый и коричневый. И свет там был как тут - плоский, не вдохновляющий. И ван Гог написал своему брату Тео, что хочет поехать на юг, во Францию, в Прованс, чтобы увидеть нечто иное, найти иной способ писать картины. Стать лучше как художник. Я люблю представлять себе, каково ему было сойти с поезда на вокзале в Арле и сразу погрузиться в этот интенсивный желтый свет. Это его изменило. Разве могло быть иначе? Разве этот свет может не изменить человека?
- Миссис Джадд, а вы хотели бы поехать на юг? – спросил Майкл.
И мать Эллиса засмеялась и ответила:
- Я бы куда угодно согласилась уехать!
- А где это Арль? - спросил Эллис.
- Давайте посмотрим, - его мать подошла к комоду и вытащила оттуда атлас.
Тяжелые страницы раскрылись на Северной Америке, и в воздух поднялось облако пыли. Эллис подался вперед, глядя, как мелькают океаны, страны и континенты. Мать притормозила у Европы и остановилась на Париже.
- Вот он, - сказала она. – Возле Авиньона. Сен-Реми и Арль. Там он писал. Он искал свет и солнце, и нашел то и другое. И пошел по намеченному пути. Писал основными цветами и их дополнительными.
- Что такое дополнительный цвет?
- Дополнительные цвета – это те, которые помогают основному цвету выступать ярче. Как синий и оранжевый, - произнесла мать, словно цитируя по книге.
- Как мы с Эллисом, - сказал Майкл.
- Да, - улыбнулась она. - Как вы двое. А что такое основные цвета?
- Это желтый, синий и красный, - сказал Эллис.
- Верно, - ответила Дора.
- А составные – оранжевый, зеленый и фиолетовый, - добавил Майкл.
- В точку! – воскликнула Дора. – Кто хочет пирога?
- Мы еще не дошли до «Подсолнухов», - сказал Майкл.
- Нет, не дошли. Ты прав. Ну вот, значит, Винсент ван Гог надеялся устроить художественную мастерскую там, на юге, потому что ему хотелось иметь друзей и окружить себя единомышленниками.
- Наверно, ему было одиноко, - сказал Майкл. – С его ухом и всей этой темнотой.
- Я тоже так думаю, - согласилась Дора. – Был тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год, и ван Гог ждал приезда другого художника, Поля Гогена. Говорят, весьма возможно, что ван Гог написал «Подсолнухи», чтобы украсить ими комнату Гогена. Он создал много вариаций, не только эту. Но он молодец, что придумал такое, верно? Кое-кто говорит, что это неправда, но мне хочется думать, что правда. Что он нарисовал эти цветы в знак дружбы и гостеприимства. Мужчины и мальчики должны уметь создавать прекрасное. Всегда помните об этом.
И она скрылась на кухне.
Они слушали, как она перекладывает пирог на тарелку, открывает ящик с приборами, изливая свое счастье в песне.
- А посмотрите, как он писал! - воскликнула Дора, выброшенная из кухни в комнату новой мыслью. - Посмотрите на мазки. Их видно. Густые, мощные. Тот, кто сделал эту копию, скопировал и его стиль, потому что ван Гог любил писать быстро, словно в припадке. И когда все сходится воедино - свет, цвет, страсть, - то...
В замке повернулся ключ, и она умолкла. Отец Эллиса прошествовал мимо них на кухню. Он ничего не говорил, только лязгал. Трах - поставил чайник на плиту. Брякали чашки, открывались и с грохотом закрывались ящики.
- Я ухожу на вечер, - сказал отец.
- Хорошо, - ответила Дора и проследила взглядом, как он вышел из комнаты с чашкой чаю в руке.
- И когда все сходится воедино, то... что? – спросил Эллис.
- Возникает жизнь, - ответила мать.


В следующее воскресенье снег шел сильный и задержался надолго, и мать повезла их в Брилл кататься на санках. Это первое из многих воспоминаний Эллиса о том, как Майкл искал внимания Доры в ранние дни знакомства, как впивал ее каждое слово, будто слова – зацепки на отвесном утесе. Он сказал, что в машине ему обязательно надо сидеть впереди, потому что его укачивает, и всю дорогу хвалил манеру вождения Доры, ее стиль, возвращал разговор к «Подсолнухам» и югу, цвету и свету. Эллис точно знал, что умей Майкл переключать передачи, он бы и это делал для Доры.
Мать вылезла из машины и застегнула пальто.
- Когда будете на вершине, не забудьте осмотреться кругом. Смотрите так внимательно, словно вы художники и собираетесь все это изобразить. Может быть, вы никогда в жизни больше не увидите такого снега. Постарайтесь заметить, как он изменяет пейзаж. Постарайтесь заметить, как он изменяет вас.
- Обязательно, - сказал Майкл и целеустремленно двинулся вперед. Эллис посмотрел на мать и улыбнулся.
По сугробам, крутым склонам, пологим откосам они дотащили санки до мельницы. Оттуда открывался вид на окружающие холмы и фермы, прикрытые мехом горностая. Вдали мальчики увидели Дору. В красном пальто, укутанная теплым шарфом, она стояла, прислонившись к капоту машины - для тепла. Изо рта вылетало облачко. Майкл поднял руку.
- Кажется, она меня не видит, - сказал он.
- Видит, - ответил Эллис, пристраивая санки на самом краю склона.
Майкл снова помахал. Наконец Дора махнула рукой в ответ.
- Ну давай, поехали, - сказал Эллис.
- Сейчас, я только последний раз осмотрюсь.
Эллис сел впереди и крепко схватился за веревку. Ноги он поставил на полозья. Он почувствовал, как Майкл взгромоздился на санки у него за спиной. Почувствовал его руки у себя на талии.
- Готов?
- Готов, - сказал Майкл. И они стали отталкиваться ногами, пододвигая санки вперед, пока сила тяжести не утянула их вниз, наращивая скорость и швыряя на неожиданных ухабах. Майкл крепко обхватил талию Эллиса и визжал ему в ухо, они неслись вниз по склону, деревья слились в расплывчатую полосу, они пролетали навстречу людям, карабкающимся в гору, и вдруг полозья перестали касаться земли, остался лишь воздух и полет, и они двое, и их оторвало друг от друга, от веревки и деревяшек, и они грохнулись на землю, ошарашенные и оглушенные, в суматохе снега, неба и смеха, и притормозили только тогда, когда земля стала плоской, снова сдвинула их вместе и остановила.

* * *

Отсутствие Майкла выбило их из колеи совершенно неожиданным образом. Без его энергии, без его взгляда на мир они превратились в уютную парочку обывателей, какой оба всегда боялись стать. Им мало что нужно было друг от друга, и разговоры уступили место тишине - впрочем, удобной и уютной для обоих. Эллис замкнулся в себе. Он знал об этом. Его боль превратилась в гнев - в этом гневе он просыпался и в нем же засыпал. Когда Майкл ушел из их жизни, с ним ушла радость. Ушло буйство красок. Ушла сама жизнь. Найди они тогда способ сказать Майклу об этом – возможно. он вернулся бы.
Пять лет они существовали в таком подвешенном положении, в антракте, пока Эллиса не подтолкнули обратно к жизни, как ни странно, подростки. Он сидел в кафе и наблюдал за группой у соседнего столика. Они громко разговаривали, беззастенчиво висли друг на друге, и Эллис умилился их неуклюжим потугам на крутизну, их очаровательному дурачеству. Но больше всего ему запомнилось их любопытство, внимательность, ничем не стесненное бурление восторга. Он стал записывать на клочке бумаги свои наблюдения - свойства подростков, их игривость, все, что, как ему казалось, пропало из его отношений с женой. Он был так благодарен этим молодым людям, что, выходя, задержался у стойки и втихомолку оплатил им всем по кофе с пирожным.
Уже на улице, проходя мимо витрины кафе, он увидел, как растерялись, а потом засмеялись подростки, когда перед ними поставили нагруженные подносы.
Он отправился прямиком в туристическое бюро, вытащил свой клочок бумаги и попросил рекомендаций. В пределах трех часов лету от Лондона. Обязательно - он зачитал вслух – «Восторг. Удивление. Любопытство. Культура. Романтика. Чувственность».
Легко, сказала сотрудница турбюро.
Через месяц они были в Венеции.
Они импульсивно сплетали руки над столиком в кафе. Они прыгали с пристани на уже отчалившие вапоретто. Они окопались в маленьком отеле, впитывая древнее дыхание лагуны. И вот, в тихом уголке остерии, или распростершись поперек кровати, с еще не утихшими отвуками оргазма в горле, они нашли друг друга снова.
Как-то утром их разбудила паводковая сирена - зловещий звук в утренней тишине. Они оделись и вышли. Над лагуной висели клубки тумана и вставало яростное, алое, прекрасное солнце. Они походили немного, ошарашенные, по уже разложенным настилам, а потом позавтракали на рынке Риальто - всего лишь булочкой, но они подзадорили друг друга и взяли по бокалу вина вместо эспрессо, и это было несказанно хорошо. Потом они пошли гулять. Они собирали сведения по капельке от проходящих мимо экскурсий, отдыхали на мостах под палящим солнцем, отогреваясь после утреннего холодка. Волны мягко бились об опоры моста, как музыкальный пульс города.
На обед они взяли спагетти с морскими гадами - любимое блюдо обоих, и еще вина, и Эллис стал зачитывать отрывки из потрепанного путеводителя «Венеция для удовольствия». «Пойдем обратно в отель», - улыбаясь, сказала Энни. «Скоро. Сначала нам надо еще кое-куда зайти», - ответил Эллис, расплатился по счету, взял ее за руку, и они медленно побрели к Скуола Сан-Рокко – туда, где бьется сердце Тинторетто.
В Скуоле они благоговейно стояли, и над ними и вокруг разворачивалось Святое Писание. Красота и муки человечества потрясли их и лишили дара речи. На верхнем этаже Энни села на стул и заплакала.
- Чего ты? – спросил Эллис.
- Все это, - ответила она. – Это, и вино на завтрак, и ты, и я, и вообще все. Мы. То, что у нас все хорошо и мы еще умеем дурачиться. Ведь это он научил нас дурачиться, правда?
- Правда, - улыбнулся Эллис.
- И то, что я люблю тебя и нам незачем довольствоваться меньшим. Правда?
- Правда.
- И ты знаешь, я до сих пор о нем думаю, потому что мне просто хочется знать, что мы для него все еще важны. Я знаю, я эгоистка.
- Я тоже думаю о нем, - сказал Эллис.
Она поцеловала его и сказала:
- Я знаю. Дело в том, что мы его любим. Правда?
Они вернулись в отель и уснули в венецианских сумерках. Проснулись они в тех же позах под звяканье бокалов в баре на первом этаже. Они спустились туда и сели за столик у окна. Холод крался по узким переулкам, и гондольеры пели для туристов. В очаге рядом с их столиком развели огонь, и они держались за руки через стол и без умолку говорили о разной ерунде, о совершенно неважных вещах, от души смеялись вместе и ушли из бара последними. Они разделись, но не стали мыться. Выключили свет и уснули обнявшись. Так они попрощались с городом, отраженным в миллионах складок на гофрированной воде.
Через три недели Майкл и впрямь вернулся к ним, словно услышав их призыв через море. Он вошел в их жизнь точно так же, как раньше вышел – практически без объяснений, с дурацкой ухмылкой на лице. И на какое-то время они снова стали собой.

* * *
Я дома. Открываю окна, и холодный лондонский воздух врывается в квартиру, неся с собой неизменный вой сирен и шум машин. Я привык к этим звукам и полюбил их. На всех поверхностях горят свечи, и меня окружает аромат тубероз. Иногда этот благоуханный туман помогает забыть про больницы. Очень редко, когда я с бокалом в руке прохожу мимо огонька, его красота лечит мою душу. Я не хочу, чтобы все это определяло, кто я. Когда-то мы были неизмеримо больше всего этого.
Я наливаю себе вина. И думаю про Криса и про то, как я себя вел с ним. Я слишком стараюсь, чтобы меня любили. Всегда старался. Стараюсь уменьшить чужую боль. Очень стараюсь, потому что я не в силах взглянуть в лицо собственной боли.
Я сижу на балконе, завернувшись в одеяло. Мне холодно, но холод – это хорошо, потому что в больнице всегда натоплено. На коленях у меня фотография. Мы с Эллисом в баре в Сан-Рафаэле в 1969 году, пьем пастис. Нам по девятнадцать лет. Я помню, как фотограф по ночам обходил бары и раздавал свои визитные карточки. Назавтра можно было прийти к нему в студию и посмотреть на фото, и я пошел. Эллис решил, что это какое-то мошенничество, так что я пошел один. Я увидел это фото, едва войдя в студию - взгляд сам притянулся к тому месту, где оно было пришпилено среди десятков других. Смотреть на него - мучение: так мы были прекрасны.
Загорелые лица и бретонские полосатые майки. Мы уже пробыли во Франции пять дней и чувствовали себя как дома. По вечерам мы ходили в один и тот же бар на пляже. Ветхая хижина, в которой днем торговали сэндвичами, а по ночам - мечтами. Во всяком случае, я так говорил. Эллиса передергивало, но я знал, что на самом деле эти слова ему нравятся. Про мечты. Любому понравились бы.
В момент, запечатленный на фотографии, мы говорим: «Salut! Salut!» и чокаемся, и разносится запах аниса, сладкий, манящий. «Эй!» - кричит кто-то, и мы поворачиваемся на звук. Вспышка! На миг мы слепнем, пятимся к стойке бара. Щуримся. Мне в руку пихают визитную карточку. «Demain, oui?» - говорит фотограф. «Merci», - улыбаюсь я. «Это мошенничество!» - шипит мне на ухо Эллис. «Сам ты мошенничество», - говорю я.
Запах осьминога, жаренного на гриле, выманил нас на террасу, где пол был покрыт рогожными циновками, за которыми начинался песок. Мы стояли, глядя на неподвижное черное море – оно сливалось с ночью так, что границы не разглядеть. Грациозно кивали фонари на мачтах рыбацких лодок, и пела Франсуаза Арди: «Tous Les Garcons et Les Filles». Я закурил и почувствовал себя героем фильма. Воздух словно искрил.
Помню, однажды я рассказал об этом Энни, а Эллис вообще ничего не смог вспомнить. По временам он меня ужасно разочаровывает. Он не вспомнил ни рыбацких лодок, ни Франсуазу Арди, ни какой теплый был вечер, ни как искрил воздух...
«Искрил?» - переспросил он.
«Да», - сказал я. Искрил от предвкушения, от возбуждения. Я сказал Эллису, что даже если он не помнит, это никак не отменяет прошлого. Все драгоценные моменты жизни где-то существуют.
«Я думаю, его смущает слово “драгоценные”», - сказала Энни.
«Возможно», - сказал я, глядя на Эллиса.

* * *

Я пью воду. Она теплая и не утоляет жажды. Я могу сойти с тропы в любой момент. Мне попадаются указатели на городки и отели, и ничто не мешает мне свернуть туда в поисках комфорта, но я не поддаюсь. Я с силой вдавливаю себя в одиночество и продолжаю переставлять ноги. В движении - в необходимости двигаться - есть нечто целительное. Помогает при травме. Об этом написаны горы научных работ - я их читал. О том, как животные встряхиваются, чтобы изгнать страх из мускулов. Я тоже так делаю. Под солнцем, среди кустов я трясусь, ору, визжу. И остаюсь на тропе, привязанный к ней движением - я верю ему, верю в невидимое лекарство, которое поможет мне снова ощутить себя человеком.
Слышу блеяние. Поднимаю взгляд и вижу впереди небольшой заброшенный монастырь. Во всяком случае, кажется, что он заброшен – часть его явно разрушилась, и в тени развалин прячется от солнца небольшое стадо белых коз. Но, подойдя ближе, я понимаю, что эти руины – своего рода жилище. Я бросаю рюкзак на землю и присаживаюсь на ступеньки, уже впитавшие дневной жар. Расшнуровываю ботинки, снимаю носки и сразу понимаю, что сегодня уже никуда не пойду. Я поделю убежище и тень с козами и засну под музыку их беседы.
Задремываю. Просыпаюсь - не знаю, сколько времени прошло. Жар нисколько не спал. Но я чувствую – рядом кто-то есть, и сперва решаю, что это любопытная коза пришла познакомиться. Но, открыв глаза, вижу священника. Может быть, он чуть старше меня – трудно сказать. У него доброе лицо, благодушие в глазах и смуглая кожа южанина. Он держит в руках большую терракотовую миску воды, в которой плавают соцветия лаванды, испуская тонкий аромат. Священник ставит миску рядом со мной и уходит в дом. Я погружаю ноги в воду и чувствую себя в раю. Священник снова появился - на губах у него дрожит улыбка. До меня вдруг доходит, что в этой воде я должен был умыть лицо и руки.
Меня вводят в комнату, там темно и тихо. Припахивает сыростью и ладаном. Отодвигаю ставню и смотрю на рядки фиолетовой лаванды. Пчелы и цикады обеспечивают саундтрек к этой сцене. И козы со своими колокольчиками. Я оборачиваюсь, но священник уже ушел. Он положил мой рюкзак возле узкой кровати на железной раме. Над кроватью висит распятие. Рядом – письменный стол, на нем алтарная свеча. Я снимаю распятие со стены, кладу на стол и прикрываю собственной рубашкой. По лестнице поднимаются шаги. Я приоткрываю дверь и мельком вижу спины двух туристов, направляющихся в комнату над моей. Я не успел разглядеть, мужчины это или женщины. Очень уж большие у них рюкзаки.
Спускается ночь, и меня накрывает тревога. Я смотрю, как меняется свет за окном, как зажигаются оранжевые огни на дальних фермах. Когда синева неба сгущается до черноты, появляются звезды – в основном белые, но порой попадаются розовые. Этажом выше тело звучно шмякается в кровать. У меня под дверью появляется полоска света. Ее пересекает тень, слышится тихий раскат грома. Стучат в дверь, и я вскакиваю.
В комнату вливается поток света. У священника в руках поднос – хлеб, фрукты, сыр, открытая бутылка вина. Он ставит поднос на стол, зажигает свечу и собирается уходить.
Я тянусь к нему, касаюсь его руки. Поешьте со мной. Пожалуйста. Здесь хватит на двоих.
Священник остается. Мы едим. Мы храним молчание, но пьем из одного стакана. От долгой ходьбы ко мне вернулся аппетит – рот оживает, вкушая кислый хлебный мякиш, шибающую в нос склизость сыра, сочную сладость абрикосов. Спасибо, говорю я. Merci. Слегка покачивая головой – в знак благодарности и неверия в происходящее.
Раздвоенные молнии озаряют окоем, но дождя все нет. Летучие мыши отвоевали небо у ласточек, воздух напоен сладостью почвы и лаванды. Я стою у окна. От свечи, горящей на столе, по временам доносится запах меда.

* * *

1996

Июнь. Франция.
Он стоит, делая набросок, у окна тихой комнаты на втором этаже. Руки и ноги покрыты ровным загаром, на лице - свежая борода. Глубокие морщины на лбу смягчились, волосы отросли длиннее обычного. Он уже пробыл тут шесть дней и каждый день недоумевает, почему не приехал раньше. На нем шлепанцы, поношенные шорты цвета хаки и бледно-голубая футболка, когда-то привезенная из Нью-Йорка. С обтерханной горловиной.
Окно открыто, и доносится песня цикад, визг ласточек и изредка шаги по тропе под окном. На том конце сада, в задней части за масом, воздух коробится от жары. Цвет неба пробуждает воспоминания, которые уже не причиняют боли.
Он смотрит на часы. Пора. Он откладывает альбом для набросков и выходит из комнаты.
Во внутреннем дворике никого нет. Со столов убрали после завтрака, и вода из фонтанчика шумно рушится в гранитную колоду. Он садится в тени оливы и ждет.
Шорох шин по гравию. Хлопает дверца. Невысокий седой мужчина – лет шестидесяти? – идет к нему, улыбается, протягивает руку.
- Мсье Джадд! - говорит он. – Простите, я опоздал…
Эллис встает и жмет ему руку:
- Мсье Крийон? Спасибо, что согласились со мной встретиться.
- Нет, нет, это ничего. Мне так жаль вашего друга. Конечно, я помню Monsieur Triste. Я тогда только первый год здесь работал. Идем.
Эллис идет за ним в прохладу конторы. Мсье Крийон открывает ящик стола и говорит:
- В сараях теперь уже не живут, но вы знаете, а?
- Да, конечно, я понимаю, - отвечает Эллис.
Мсье Крийон поднимает взгляд от стола.
- Вот, - говорит он. – Ключи. Этот – от главных ворот. Второй вам придется подбирать.


Эллис идет по саду к темным монолитам кипарисов. Ключ легко поворачивается в замке деревянных ворот, и Эллис идет через некошеную траву, как когда-то Майкл, к пяти каменным сараям, за которыми - поле подсолнухов. Он думает об одиночестве Майкла и о своем собственном одиночестве. И еще думает, что его одиночество стало чуть более терпимым.
На сарае слева едва различимая надпись: «Мистраль». Он пробует все ключи подряд, и третий подходит к замку. Эллис сильно толкает дверь. Косые лучи солнца пронизывают мрачную полутьму. Ящерица стремглав бросается прочь.
«Ты добрался. Я знал, что ты придешь».
Девятнадцатилетний. В своей любимой полосатой бретонской майке, в руках вода и персики. Смотри, Элл.
Эллис подходит к окну, закрытому ставнями. Раздвигает ставни, и рама окна заполняется подсолнухами. Желтый мир красоты, простирающийся сколько хватает глаз. Эллис закуривает и облокачивается на подоконник. Ласточки парят, опираясь крыльями на жару.
«Знал ли ты, что болен? – думает он. - Когда ты узнал?»
Неутомимая песнь цикад – она никуда не девается.
«Я бы от тебя не отошел».
Он выходит на середину золотого поля и смотрит на солнце, и думает: «У нас с тобой было время. Другим и того не досталось».
И он чувствует, что все хорошо. И знает, что у него тоже будет все хорошо. И этого довольно.


*

В передней спальне стоит цветная фотография, прислоненная к книгам. На ней трое - женщина и двое мужчин. Они плотно сгрудились в рамке, обнимая друг друга, а остальной мир не в фокусе, словно они не пускают его в свой круг. У них счастливый вид. Подлинно счастливый. Не только потому, что они улыбаются, но и потому, что в глазах – роднящая всех троих легкость, радость. Фотография сделана весной или летом, судя по одежде (футболки, яркие тона, все такое) и, конечно, по освещению.

Фотографию сняли не на каком-нибудь гламурном курорте или во время чудесной поездки, какая выпадает раз в жизни. Ее сделали на заднем дворе дома Эллиса и Энни. И снимал не профессиональный фотограф, а торговец пиломатериалами. Он только что привез дубовые половые доски, которыми Эллис собирался перестилать пол в задней комнате – но так и не собрался. Торговец вышел на задний двор - там играла музыка, и все трое разлеглись на одеяле, на траве. У женщины, Энни, был фотоаппарат, и она попросила торговца пиломатериалами. И он взял у нее фотоаппарат и снимал не торопясь - хотел, чтобы получилось хорошо. Он подумал тогда, что у них очень счастливый вид. Он решил, что они родня, и хотел, чтобы это было понятно по фото. Кроме них, ничто ничего не значило в тот жаркий вечер в июне 1991 года. И в краткий миг встречи с этими людьми торговец пиломатериалами понял, что их держит вместе не женщина, Энни, а мужчина со взъерошенными темными волосами. Это было понятно по тому, как другие двое на него смотрели, и по тому, что он оказался в середине фото, крепко обнимая двух других. Так крепко, словно никогда в жизни не собирался их отпускать.
Щелкнул затвор. Торговец пиломатериалами знал, что уловил все нужное. Он даже не стал делать второй снимок – так был уверен. Иногда одного кадра достаточно.
«Ну пока, - сказал тот мужчина двум другим. – Еще раз напомните мне, куда вы едете».
«На лекцию про Уолта Уитмена, - ответила Энни. - Ты еще можешь к нам присоединиться».
«Не-а, - сказал он. – Это не мое».
«Ну тогда пока, целуем», - сказали они.
Торговец пиломатериалами вернулся в свой фургон очень довольный собой. Он никому потом не рассказывал об этих людях и о сделанном снимке, с какой стати? То был краткий миг в жизни, вот и все. Миг, разделенный с незнакомцами. 



Tuesday, July 25th, 2017 10:24 am (UTC)
прочитала с большим интересом и наслаждением. отличный язык! каждое слово на месте, приятно читать такой перевод. только меня больше всего заинтересовало, что там дальше было у защитницы картины, ее борьба с абьюзером мужем. а ничего и нет, пошли истории других поколений